В. Хвощевский «Кораблик»

 

СТРАСТИ

Дождь льет, как из пожарной кишки. Сидим мы с Гришей на террасе и на улицу смотрим. Бабушка пришла и говорит: «Как на лужах пузырьки появятся — значит, дождь весь вылился». Ждали мы, ждали этого момента — смотрели, смотрели, пузыри есть, а дождь сильнее пошел.

— Давай, — говорю я Грише, — Люду позовем, сыграем во что-нибудь.

Он согласился. Я бы и сам за ней с удовольствием сходил, да меня в такую погоду не отпустят. А Грише все можно. Он босиком да еще зонтик возьмет, чтобы рубаху не замочить, и в три прыжка там будет.

Обратно-то он дольше возвращался. Я уж подумал, не расселся ли чай пить, а то от Людиной мамы так просто не уйдешь.

Но вот Янка залаяла, а там и шаги послышались.

— Что так долго? — спрашиваю, когда они на террасе появились.

— Разве долго, — Гриша говорит и смеется. Ему-то что — вдвоем веселее.

А Люда только посмотрела на меня снисходительно и спрашивает безразлично так:

— Ну, что делать будем?

— Все равно, — отвечает Гришка.

И мне как-то расхотелось что-либо делать. Если бы Люда не пришла, я бы попросился под дождем голым побегать. Мне иногда разрешали, если дождик теплый. С дороги все равно не видно, что в саду происходит. Деревья и кусты сирени мешают. Многого не разрешали. Раза два-три обежать вокруг дома, и все. А там на крыльце уже мама с полотенцем ждет.

— Давайте страсти рассказывать, — просит Люда.

Мы с Гришкой согласились. Нам что, мы страстей не боимся. Сели потеснее. На террасе темно от дождя, только изредка молния сверкнет, а потом гром обрушивается.

— Ну вот, — сказала Люда, — полдвенадцатого ночи я зашла в чулан, поставила зеркало, зажгла свечки и жду. Сначала ничего не было, а потом рябь пошла, как по воде. И вдруг… лохматый мужичища показался. Глаз прищурил и смотрит на меня. А в ухе у него серьга, как маятник качается: тик-так, тик-так… Я закричала и бежать, даже подошва оторвалась.

Рассказала она это и чуть-чуть мне глазом мигнула, чтобы я ее не выдал. В действительности Люда видела не лохматого мужика, а блондина с галстуком, но ведь это совсем не страшно. Гришку блондином не испугаешь.

— А еще так гадают, — рассказываю я, — черную кошку в кастрюльке варят. Начинают с вечера, а в 12 часов зажигают свечку, кошку вытаскивают, кладут на блюдо и разбирают по косточкам. Только кости надо все до одной разделить.

— Брр, — сказала Люда и съежилась, а Гришка говорит:

— Это что, вот я про тетю Маню расскажу.

— Не надо, — прошу я, — Люде и так страшно. (Я-то знал, в чем дело.)

— Нисколько, — говорит Люда, — не боюсь. А у самой руки дрожат.

Гришка вредный — видит. Что она испугалась, заранее глазищи вытаращил, руки растопырил и начал шепотом:

— В прошлом году зимой поселилась к нам тетя Маня. Там наверху одна комната, возле кухни, где хлам всякий хранился. Она поросилась пожить хотя бы временно. У нее перед новым годом сестра умерла. Да и она совсем старая, лет сорок, а то и все пятьдесят. Но все еще работала в Колпине на Ижорском заводе, только весной уволилась и летом на Волгу уехала к родственникам.

— А это было зимой, — продолжал Гриша, — пришел как-то я поздно со школы, меня после уроков оставили. Валенки разул, иду на кухню. Вдруг слышу: бу, бу, бу — она разговаривает и свою сестру по имени вызывает. Я заглянул в дырку для ключа. У нее стол накрыт. Чай пьет. А на другом конце стола тоже чашка налита, сахар щипцами на мелкие кусочки наколот и лежит возле блюдечка. А стул пустой. Тетя Маня пустому месту рассказывает, что на заводе было. Кто ее что спросил и кому что ответила. Я не удержался, да как шевельнусь. Она и говорит: «Подожди, Вера, я сейчас», и к двери. У меня ноги к земле проросли, хочу бежать и не могу.

— Что вы в темноте сидите? — спросила, входя, тетя Оля.

— Ах! — вскрикнула Люда и руками глаза закрыла.

— Мы так, — ответил Гриша, — беседуем.

— А в темноте-то зачем, сейчас свет зажгу.

— Нам не бегать, а говорить, — ответил Гришка, — темнота не помеха.

— Бегать что! Летать можно, — говорит тетя Оля.

Гришка только плечами и пожал.

— Пожалуйста, давайте самолет, я не боюсь.

— А это совсем не страшно, — возразила тетя Оля.

— Тогда пусть Люда, — сказал я, мне хотелось сделать ей что-нибудь приятное.

Люду посадили на стул, завязали глаза.

Гришке тетя Оля дала большой альбом, а меня послала за дядей Женей. Он в последней комнате с моим отцом радио слушал. У одного один наушник, у другого второй. А радио — бочонок, обмотанный проволокой.

Дядя Женя очень неохотно согласился, но все же пришел.

Взяли мы за ножки стул, на котором сидела Люда, подняли чуть-чуть над полом и покачиваем. Гришка над ее головой альбом держит — потолок изображает.

— Ниже, ниже голову, — говорит тетя Оля, — а то ушибешься.

У Люды глаза завязаны, вцепилась она рукам в стул, думает, что и правда ее высоко подняли.

Жалко мне Людочку стало за то, что так обманывают. А Гришка ее тихонько по спине альбомом постукивает и говорит:

— Потолок! Потолок!

Люда, бледная, нагибается ниже и ниже. А ведь это я посоветовал по комнате полетать, и они смеются над ней.

— Хватит, — сказал я и свой край стула на пол опустил, Гришка как треснет ей альбомом по спине и говорит:

— Слезай, приехали!

Потом не меня посмотрел нахально и спрашивает:

— Что же ты ее без цветов встречаешь?

А я говорю:

— Сейчас дождик, завтра соберу.

— А завтра некогда будет, мы с твоим отцом на Ижору едем.

— Вот по дороге и соберу, — упрямо повторил я.

Предыдущая глава «Штык-пила»    Следующая глава «Наводнение»     Оглавление