В. Хвощевский «Кораблик»

 

НАВОДНЕНИЕ

Еще было очень рано, когда папа меня разбудил.

— Гриша уже на кухне, — говорит он, — поторапливайся.

Смотрю, сирень в окно скребется, по стеклу царапает. Значит, ветер — хорошо, идти будет не жарко.

Только роса сейчас на траве — вода в сандалии нальется. На речке обсохнем, я быстро направляюсь в кухню; там Гришка, как кот, в углу сидит (он и правда на кота похож — лицо круглое, поросшее пушком, он и по деревьям здорово лазает.)

Умылся я. Молока попил.

Гриша от завтрака отказался. Взрослые как-то про него говорили, что хватка у Гриши есть, нигде не пропадет. Себя в обиду не даст, другие ребята его сторонились, одним словом — разбойник. А вот стеснительный. Надо его долго упрашивать, чтобы тарелку киселя съел.

Итак, взяли мы удочки, завтраки и червяков. Пошли. Папа впереди шагает, а мы с Гришей сзади. Папа курит, мы беседуем. Он длинный, да еще удочки на плече. Идет, как тростник покачивается. Его на работе звали «минога во фраке». Он на фабрике работал бухгалтером.

Когда к реке подходили, кое-где еще туман за кусты цеплялся, но солнце уже появилось. Воды после дождя, как никогда много. На том берегу два парня прямо в брюках в реке стоят. Один с картофельным мешком, а д ругой по дну возле кустов шарит.

— Ловят раков, — объяснил папа.

— Так руками и ловят? — спросил я.

— Видишь же, — ответил папа.

— На дохлую кошку надо, — вставил Гриша. — Ее на веревку в реку, а утром вынимают.

— Можно проще, — возразил папа, — опустишь руку под корягу или возле камня. Он схватит клешней, ты и тащи.

А сам удочку закинул и на поплавок смотрит.

— Эй, дядя! — крикнул ему парень через реку, — клева не будет, надо так брать.

Показал нам огромного окуня и бух его в мешок:

— Плотину прорвало!

Мы с Гришей рукава засучили. Легли на живот, руки в воду опустили, ищем рыбу в траве. Я чувствую, что-то скользкое, живое трепыхается, хватаю — окунь. Оказывается, со дна муть поднялась и только среди травы да у самой поверхности вода чистая.

— Смотри, — Гришка кричит. А там щука, как крокодил плавает, глаза и пасть зубастая из воды торчат.

Гришка схватил удочку да как стегнет щуку. Она на бок перевернулась, а потом вдруг снова выровнялась, но вглубь не уходит. Гришка в чем был в воду бросился. Щука метров пять проплыла и сознание потеряла, тут он ее и схватил.

И пошли мы рыбу собирать, как грибы. Где кустики в воде у берега или трава, там и плотва, и окуни.

Когда сели отдыхать, вижу, холмик у берега над водой возвышается. Как копна маленькая. Оказывается, это муравейник был. Муравьи по муравьям бегают, а вода поднимается, вот-вот затопит.

Я муравьям все наши удочки положил — на берег мосты сделал. У одной удочки конец далеко над водой свисает. Так муравьи, один или два, побежали по тому мосту, посмотрели, что никуда не ведет, и сразу обратно. А за ними все на берег бросились. Некоторые срываются, в воду падают, и их течением уносит. Я еще веток наломал, и по ним муравьи ринулись. Здесь и Гриша подоспел. Он сушился за кустиками. И щуку свою приволок; она не такая большая, как сперва показалось, но весом чуть ни как кирпич.

Я-то один кирпич каждый раз все ближе и ближе к дому с Ижоры нес. Протащу полкилометра и спрячу в канаве у дороги. Дело в том, что на этом кирпиче стоял 1950 год, а у нас был только сороковой. Мне очень хотелось этот кирпич в Ленинград увезти и дома музей устроить. Потому что я очень любил в музеи ходить. Однажды мы с мамой слушали экскурсовода в Артиллерийском музее. «Вот, посмотрите, — рассказывала экскурсовод, — это бюст великого полководца Александра Васильевича Суворова». А я заглянул снизу и там, где у Суворова затылок, обнаружил круглое отверстие. Просунул я туда руку и спрашиваю: «Как же говорят, что он умный был, а ведь здесь пусто?»

Мама не знала, куда деться, а дома сказала: «Натерпелась я с тобой сраму, только папе не говори».

Это тогда я еще совсем глупый был. А теперь у меня у самого муравьи, как у Суворова солдаты через Альпы, переправляются. Там в кино тоже такой момент был, когда они по мосту шли. Надо будет ребятам в классе рассказать, как я муравьев спасал. Ведь это приятно — оказывать помощь тем, кто бедствие терпит. Все мне завидовать будут!

Ждать оставалось недолго. Вскоре мы приехали в Ленинград. Гулко раздавались звуки со двора. Наверное, от пустоты. За окнами вместо веток сирени — серый заплаканный дом.

Через два дня в школу. Там ничего нового, кроме немецкого. Анна унд Марта бадэн — купаются или Анна унд Марта фарэн нах Анапа — в Анапу едут.

Они жили в Германии, и мальчишки их дергали за косы, как мы наших девчонок. Они ехали в гости в Анапу, а в это время их папы уже подкрадывались к нашему детству.

Но с вами, Анна и Марта, мы расстались друзьями. Где вы сейчас живете — в ГДР или другой Германии? Вы уже взрослые, и у вас, наверное, тоже есть дети. Прочитайте им, пожалуйста, мою повесть. Пожалуйста, прочитайте. Ведь мы с вами расстались друзьями. Я не беру своих слов обратно!

Когда я окончил пятый класс, мы опять собирались в Поповку. Но я уже не прощался с боженькой и кубиками. А жаль, потому что вернулся домой только после войны.

Как обычно, мама упаковала вещи: кое-что из своей одежды и для меня все, что может пригодиться летом. Папа был на работе. Я с ним попрощался вечером. (Навсегда.)

Мама проверила, закрыты ли форточки, затворила дверь, ключ положила в сумочку. Мы спустились по нашей лестнице. (Мама в последний раз.) От Введенской автобус «шестерка» повез нас на Московский вокзал.