В. Хвощевский «Кораблик»

 

«ЛИНКОЛЬН»

Встретились мы с ним летом один на один, вернее, один на два ― я шел с бабушкой.

Он назывался «Линкольн», я его по цвету узнал. У папы была «зажимка» для галстука, очень синяя, с белыми точками. «Так покрашены автомобили «Линкольн», ― однажды сказал отец. Мне сразу захотелось покататься на таком автомобиле.

А теперь вот он передо мной: шины белые, фары блестящие, как шары на кровати, в них всё отражается; хотел и я отразиться, да бабушка меня за руку схватила и потащила в сторону.

― Не пойду. Дальше не пойду, ― закричал я и стал упираться.

― Домой надо, домой, ― затвердила бабушка.

― На автомобиле поедем, ― потребовал я, ― на автомобиле!

― У него керосин кончился, ― заявила бабушка. ― Вот мы сходим домой, принесем ему керосину, тогда и поедешь.

Я согласился, потому что прокатиться очень хотелось. Помчаться, как на аэроплане. Ветер в ушах засвистит, всё вокруг замелькает…

Я еще и летчиком хотел быть и моряком тоже. А еще имелась у меня склонность к рисованию. Видел я в газете разные карикатуры о войне в Испании. И сам решил что-нибудь нарисовать. Изобразил котел на костре, а вокруг смешные человечки прыгают. Из котла пар идет. Только вместо пара много-много фашистских знаков; что это значило, и сам не знал. Спрашиваю у папы:

― Посмотри, что у меня тут получилось?

Отец взглянул, побледнел.

― Дай сюда, ― говорит, ― никогда не рисуй того, в чем ни бельмеса не смыслишь, а то еще припаяют нам за такие штуки.

Разорвал мой рисунок на мелкие клочки и сжег в пепельнице.

― Как припаяют? ― спрашиваю.

― Узнаешь, когда подрастешь, ― сказал отец уже более спокойно.

Конечно, откуда мне знать. Это было в 1936 году, я в то время только в первый класс собирался.

Какое образное, емкое слово «припаяют». Ничего не было, и к этому «ничего» могли «припаять».

Первую учительницу звали Валентина Федоровна. От нее очень приятно пахло духами, особенно, когда она подходила, наклонялась над партой, брала мою руку в свою и показывала, как надо среди косых линеек расставлять крючочки, из которых потом получаются буквы. Ее пальцы всегда были запачканы мелом. И от этого моя рука тоже становилась в мелу. Я чувствовал, что-то передается мне от Валентины Федоровны. Сначала я думал, что только мел и запах духов, а потом понял, что и знания.

Вдруг дрогнула в моих руках вставочка (так в Ленинграде ручку называли), и капля чернил упала на тетрадку.

― Почему ты поставил кляксу? ― спросила меня Валентина Федоровна.

― А почему? ― в свою очередь, спросил я.

Сейчас не помню, что она ответила, но что бы ни сказала, было бы правдой. Так, по крайней мере, думал я, да и она, наверное, в этом не сомневалась.

Наш первый класс находился в самом конце коридора, и на переменке мы играли в стороне от старшеклассников. Они бегали, возились, а мы, взявшись за руки, водили хороводы. Мы пели: «…пошел козел дорогою, нашел козу безрогую, давай, поза, попрыгаем да ножками подрыгаем». Потом кто-то запел песню с таким припевом: «Шел, шел пионер на защиту сесесер». Подбежали дежурные по коридору, пионервожатая, хотя мы еще не были даже октябрятами, и сразу нас повели в учительскую. Там построили в две шеренги, и завуч стала объяснять, что если начнется война, то пионерам не надо будет защищать нашу родину, так как Красная Армия самая сильная в мире. И если полетят наши самолеты, то они затмят все небо и летают они выше всех, дальше всех и быстрее всех. И никакие враги нам не страшны.

Значит, тех врагов, что за границей, нам было нечего бояться, а вредители и шпионы всё же очень беспокоили. Мы не раз разглядывали рисунки на обложке тетрадей. Взять хотя бы вещего Олега. Стремя ― буква «Д», глаз лошади ― «О», передние ноги ― «Л», другой глаз ― «О», букву «Й» найти тоже можно, получится «Долой», а дальше с замиранием сердца можно было «прочитать» что угодно в зависимости от воображения. Или взять, к примеру, зажим, что носили пионеры на своем галстуке. Там ясно изображено: в пламени костра сжигают серп и молот. А маршал-шпион Якир? Если расшифровать фамилию, то получится: «Я Куплен Иностранной Разведкой».

По радио говорили, что троцкисты-зиновьевцы сыпали мелкие стекла в сахарный песок. И когда я пил чай, то очень старательно размешивал сахар ― ведь мелкие стекла блестят, как крупинки сахарного песка. «Какие противные эти вредители, ― думал я. ― И чего наша милиция их не переловит?».